Ольга Свиблова: Людям всегда хочется красоты
Ольга Свиблова, директор Московского дома фотографии и бессменный куратор фотофестивалей, вернула Перми Андрея Безукладникова, московского фотографа с пермскими корнями, который в последние пятнадцать лет активно продвигает современную фотографию. Журналу «Шпиль» Ольга Свиблова рассказала о романтических «восьмидесятых», своей нелюбви к слову «гламур» и о том, что нужно сделать, чтобы Россия стала нормальной европейской страной.
 |
| Ольга Свиблова — куратор, искусствовед, художественный критик. Родилась в 1956 году в Москве. Окончила МГУ, факультет психологии. С 1987 года организовывает многочисленные выставки в России и за рубежом. В 1996 году создала и возглавила Московский дом фотографии и объяснила столичной публике, что фотография — это тоже искусство. Теперь Дом — один из главных арт-центров города, а Фотобиеннале, которые организует Ольга Свиблова, всегда заметные события. Любовь к искусству сыграла роль и в семейной жизни — муж Ольги владеет галереей в Париже. Лауреат многочисленных премий, одна из самых элегантных и успешных женщин Москвы, Ольга Свиблова носит исключительно черное, от фотографии отдыхает в кино и известна крайне пылкой любовью к своей работе — об искусстве она может говорить часами. |
– Я не буду это комментировать — это его проблемы!
– Но он указал на важную проблему — современное искусство лишается критического высказывания, превращается в гламур.
– А я не понимаю, что такое гламур! Вот есть такое понятие как «гламурная индустрия» — это индустрия модных предметов с высоким ценовым диапазоном. Это для меня понятно. Я, как всякая нормальная женщина, люблю красивые вещи. Ничего страшного в этом нет. Красивые вещи были всегда, они никогда никому не мешали. В музеях Кремля, например, вы можете увидеть дорогую мебель и одежду. Ну и что — царские особы гламурные персонажи? Вы понимаете, что это бред?
– Тогда чем отличается дизайн от искусства?
– Да ничем! Только серийностью. Но сегодня, когда искусство тоже стало серийным, эта грань постепенно размывается. Когда мы делали первый московский месяц фотографии, мне говорили, что фотография — это на паспорт или с голыми бабами. Сегодня фотографию и в России стали воспринимать как часть общехудожественного процесса, каковой она и была с момента своего появления. Даже на рынке в ценовом эквиваленте фотография встала вровень с живописью и скульптурой. Но это ведь не гламур! Это понятие вошло в сознание людей, у которых нет никаких ориентиров.
– Но ведь существует такое понятие как глянцевая фотография. Вот, например, Андрей Безукладников мог бы появиться на обложке современного глянцевого журнала?
– Конечно! Вы посмотрите на его фантастические портреты! Да там за одного Петра Мамонова жизнь можно отдать! Сегодня никто такого не сделает. И потом, не забывайте, что именно глянцевые журналы Harper's Bazaar и Vogue подарили миру Ричарда Аведона, выставки которого проходят во всех ведущих музеях.
– Когда вы познакомились с Андреем Безукладниковым?
– Мой бывший муж, поэт Алексей Парщиков, который недавно, к сожалению, скончался, приехал в Пермь в 1984 году. И здесь замутилась невероятная дружба между московскими и пермскими поэтами, которая, насколько я знаю, до сих пор продолжается. А за ними потянулся Андрей. Тогда мы все были творческими людьми. Я спросила у него: а вы что делаете? Он показал мне маленькую фотографию. Даже спустя двадцать пять лет я помню, что это был пейзаж со снегом, а на горизонте вдали виднелся черный лес. Я воскликнула: Андрей, вы же гениальный фотограф! Спустя два года Андрей переехал в Москву и сразу вошел в этот город. Он поселился в лучшем месте — в театре у Анатолия Васильева. Кажется, там жил и ваш министр культуры Борис Мильграм, который в то время был его учеником.
– Какое место занимает творчество Безукладникова в современной российской фотографии?
– Он очень хорошо передал время середины 1980-х — начала 1990-х годов. Когда люди поверили не только в то, что началась свобода, но и в то, что можно что-то лично изменить. Из андеграунда вышли кочегары и дворники, которые начинают определять культурный и интеллектуальный облик эпохи. В то время работал Борис Михайлов, единственный российский фотограф, которого знают на Западе. Но у него «восьмидесятые» отразились как тяжелое, страшное, мутное время. Андрей увидел это время как хрупкое и прекрасное. Он приехал из Перми и практически никого не знал. Стал снимать московскую богему — Пригова, Агузарову, Мамонова и т. д. А теперь представьте, как все эти люди попали в объектив Безукладникова? Как он выбирал людей для своих снимков? Как писал Парщиков, «фигуры интуиции — это избыток самих себя». Я думаю, что именно благодаря этому «избытку самого себя» Безукладников смог разглядеть в «поколении дворников и сторожей» огромный творческий потенциал. Сегодня нет проблем пробиться с фотоаппаратом к звезде, но узнать человека, который в будущем будет знаменит, — дорого стоит. Это не просто дар большого фотографа, это большой человеческий дар.
– Андрей Безукладников в последние пятнадцать лет занимается продвижением фотографии. Вам было трудно уговорить его сделать эту выставку?
– Недавно Андрею исполнилось 50 лет — середина, время осмысливать первую половину жизни. Но он поставил условие: сначала выставка будет показана в Перми, на родине, а уже потом будет представлена московской публике. Я смотрю на фотографии, которые он делал, еще учась в комбинате быта на фотографа, и понимаю, что он уже тогда делал гениальные фотографии. Я была бы счастлива пригласить его учителей в свою школу. В снимках Андрея есть магия, доля романтизма. И в то же время отстраненность и метафизическое отношение к миру.
– Вот уже шестой год вы проводите международный фестиваль «Мода и стиль в фотографии». Девиз нынешнего звучал как «Меняющаяся красота». И как она меняется?
– В прошлом году мы выставляли фото, сделанные во время войны. И даже в такое страшное и бедное время люди любили достойно одеваться. Людям всегда хочется красоты. Сегодня мы видим, как предметы быта становятся искусством, их выставляют в музеях. Мы не знаем, что такое искусство. Дюшам это хорошо показал, когда выставил писсуар в музее. Писсуар в туалете и писсуар в музее — две разные вещи. Так что вещи, которые создавались дизайнерами и ремесленниками, сейчас считаются произведениями искусства.
– Борис Гройс назвал авторов выставки «Русское бедное» «диссидентами дизайна».
– Мне очень понравилась выставка, но совсем не нравится название «Русское бедное». Во-первых, дерево — не самый дешевый материал, а во-вторых, это название отдает мазохизмом.
– Почему?
– Потому что российской культуре не свойственна картезианская логика, которая дает возможность осознать, что все люди одинаковы. Мы, русские, до сих пор пребываем в иллюзии, что мы особенные. В советские годы мы были самыми великими, сильными и счастливыми. После перестройки — стали самыми отсталыми, слабыми и несчастными. Но ведь тоталитарные режимы были в Германии, Италии, Китае… Но там люди разбираются со своей историей, а не требуют за «несчастность» орденов. Я не хочу, чтобы моя страна вставала в позицию самой счастливой или самой несчастной. Я хочу, чтобы мы были как другие европейские страны.
интервью Юрий Куроптев
